— Будем надеяться, что человек, пытавшийся убить другого, бережет собственное здоровье, — вздохнула Зина.

Именно так оно и бывает. Тюремный врач ворчал, что больше всего докучают убийцы — идут с каждым пустяком.

Томин привел сухонького, мелко семенящего человека. Горло его было укутано шарфом. Едва поздоровавшись, он попросил закрыть окно — ангина. Знаменский закрыл окно, откуда несло сухим жаром, Зина устроилась в уголке на диване, натянув юбку на колени, отмеченные неодобрительным взором посетителя, и он заговорил четко и рублено, будто отстукивая чечетку:

— Я из дома, где жил Серов. Этажом выше. Член совета общественности. Имею рассказать следующее. Видел Серова незадолго до происшествия. Минут за пятнадцать. Он разговаривал с другим жильцом. Его сосед по площадке. Фамилия Тираспольский. Я понятно излагаю? Полчаса спустя Тираспольский уехал на своей машине. В неизвестном направлении.

Он умолк и строго уставился на Знаменского.

— И ничего не сказал родственникам? — спросил тот.

— Якобы в отпуск. На юг. Но ни-ка-ких координат.

— Марка машины?..

— «Москвич», МОФ 98–30. Кофе с молоком.

— Думаете, скрылся? — вклинился Томин.

Посетитель впал в назидательный тон.

— Товарищ, я ничего не думаю. Я немножко знаю. Tо, что знаю, рассказываю. Рассуждать не компетентен. Правильно? — адресовался он к Знаменскому.

— Правильно, — скрывая улыбку, поддакнул Пал Палыч. — А что за человек этот Тираспольский?

— Считают, весельчак. Я считаю — пьяница. И циник. Наш дом, пятиэтажку, называет «хрущобы». А раньше жил в бараке. Забыл.

— Так… Вы их видели издалека? Вблизи?

— Почти как вас. Шел домой, поздоровался. Они стояли в подворотне.

— Не слышали, о чем был разговор?

— Несколько слов, — утвердительно качнул тот закутанной шеей. — Серов сказал: «Сбегаю в десятую квартиру». Бессмыслица. В десятой квартире только я с женой.